Неточные совпадения
Но он обманулся бы:
власть одного слишком
была слышна в этой вольнице.
Но хуже всего
было то, что потерялось уваженье к начальству и
власти: стали насмехаться и над наставниками, и над преподавателями, директора стали называть Федькой, Булкой и другими разными именами; завелись такие дела, что нужно
было многих выключить и выгнать.
— Павел Иванович, все равно: и с имуществом, и со всем, что ни
есть на свете, вы должны проститься. Вы подпали под неумолимый закон, а не под
власть какого человека.
Да вот теперь у тебя под
властью мужики: ты с ними в ладу и, конечно, их не обидишь, потому что они твои, тебе же
будет хуже; а тогда бы у тебя
были чиновники, которых бы ты сильно пощелкивал, смекнувши, что они не твои же крепостные, или грабил бы ты казну!
Если ты над нею не приобретешь
власти, то даже ее первый поцелуй не даст тебе права на второй; она с тобой накокетничается вдоволь, а года через два выйдет замуж за урода, из покорности к маменьке, и станет себя уверять, что она несчастна, что она одного только человека и любила, то
есть тебя, но что небо не хотело соединить ее с ним, потому что на нем
была солдатская шинель, хотя под этой толстой серой шинелью билось сердце страстное и благородное…
Жены местных
властей, так сказать хозяйки вод,
были благосклоннее; у них
есть лорнеты, они менее обращают внимания на мундир, они привыкли на Кавказе встречать под нумерованной пуговицей пылкое сердце и под белой фуражкой образованный ум.
Однако мне всегда
было странно: я никогда не делался рабом любимой женщины; напротив, я всегда приобретал над их волей и сердцем непобедимую
власть, вовсе об этом не стараясь. Отчего это? — оттого ли что я никогда ничем очень не дорожу и что они ежеминутно боялись выпустить меня из рук? или это — магнетическое влияние сильного организма? или мне просто не удавалось встретить женщину с упорным характером?
На лице ее не
было никаких признаков безумия; напротив, глаза ее с бойкою проницательностью останавливались на мне, и эти глаза, казалось,
были одарены какою-то магнетическою
властью, и всякий раз они как будто бы ждали вопроса.
Сам я больше неспособен безумствовать под влиянием страсти; честолюбие у меня подавлено обстоятельствами, но оно проявилось в другом виде, ибо честолюбие
есть не что иное, как жажда
власти, а первое мое удовольствие — подчинять моей воле все, что меня окружает; возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха — не
есть ли первый признак и величайшее торжество
власти?
Мелькала постоянно во все эти дни у Раскольникова еще одна мысль и страшно его беспокоила, хотя он даже старался прогонять ее от себя, так она
была тяжела для него! Он думал иногда: Свидригайлов все вертелся около него, да и теперь вертится; Свидригайлов узнал его тайну; Свидригайлов имел замыслы против Дуни. А если и теперь имеет? Почти наверное можно сказать, что да.А если теперь, узнав его тайну и таким образом получив над ним
власть, он захочет употребить ее как оружие против Дуни?
И неужель ты думаешь, что я не знал, например, хоть того, что если уж начал я себя спрашивать и допрашивать: имею ль я право
власть иметь? — то, стало
быть, не имею права
власть иметь.
Конечно, в таком случае даже многие благодетели человечества, не наследовавшие
власти, а сами ее захватившие, должны бы
были быть казнены при самых первых своих шагах.
— Чтой-то вы уж совсем нас во
власть свою берете, Петр Петрович. Дуня вам рассказала причину, почему не исполнено ваше желание: она хорошие намерения имела. Да и пишете вы мне, точно приказываете. Неужели ж нам каждое желание ваше за приказание считать? А я так вам напротив скажу, что вам следует теперь к нам
быть особенно деликатным и снисходительным, потому что мы все бросили и, вам доверясь, сюда приехали, а стало
быть, и без того уж почти в вашей
власти состоим.
Ваш век бранил я беспощадно,
Предоставляю вам во
власть:
Откиньте часть,
Хоть нашим временам в придачу;
Уж так и
быть, я не поплачу.
Но
власть короля и умных мнений
была ничто перед беспорядком и дерзкой волею государственных магнатов, которые своею необдуманностью, непостижимым отсутствием всякой дальновидности, детским самолюбием и ничтожною гордостью превратили сейм в сатиру на правление.
— Вы сделали, чтоб
были слезы, а остановить их не в вашей
власти… Вы не так сильны! Пустите! — говорила она, махая себе платком в лицо.
Но если бы во дни просвещения возмнили книги, учащие гаданию или суеверие проповедующие, запрещать или жечь, не смешно ли бы
было, чтобы истина приняла жезл гонения на суеверие? чтоб истина искала на поражение заблуждения опоры
власти и меча, когда вид ее один
есть наижесточайший бич на заблуждение?
Хотя у их
были князья, но мало имели
власти.
В то мгновение, когда он потакал насилию своих сыновей, когда он к болезни сердечной супругов присовокуплял поругание, когда на казнь подвигался, видя сопротивление своему адскому властвованию, — тогда закон, стрегущий гражданина,
был в отдаленности, и
власть его тогда
была неощутительна; тогда возрождался закон природы, и
власть обиженного гражданина, неотъемлемая законом положительным в обиде его, приходила в действительность; и крестьяне, убившие зверского асессора, в законе обвинения не имеют.
Он
есть источник начальной горячности родителей к сынам своим; подкрепляется он привычкою, ощущением своея
власти, отражением похвал сыновних к отцу.
А дабы бдительность твоя не усыплялася негою
власти, се кольцо дарую тебе, да возвестит оно тебе твою неправду, когда на нее дерзать
будешь.
Но если
власть не на тумане мнений восседает, если престол ее на искренности и истинной любви общего блага возник, — не утвердится ли паче, когда основание его
будет явно; не возлюбится ли любящий искренно?
Но что ж претит моей свободе?
Желаньям зрю везде предел;
Возникла обща
власть в народе,
Соборный всех
властей удел.
Ей общество во всем послушно,
Повсюду с ней единодушно.
Для пользы общей нет препон.
Во
власти всех своей зрю долю,
Свою творю, творя всех волю, —
Вот что
есть в обществе закон.
И так священники хотели, чтобы одни причастники их
власти были просвещенны, чтобы народ науку почитал божественного происхождения, превыше его понятия и не смел бы оныя коснуться.
Будучи сам воспитан в правилах неоспоримой над крестьянами
власти, с моими рассуждениями он не мог
быть согласен и вознегодовал, усмотрев, что они начинали в суждении сего дела преимуществовать, хотя ради различных причин.
Христианское общество вначале
было смиренно, кротко, скрывалося в пустынях и вертепах, потом усилилось, вознесло главу, устранилось своего пути, вдалося суеверию; в исступлении шло стезею, народам обыкновенною; воздвигло начальника, расширило его
власть, и папа стал всесильный из царей.
Но человечество возревет в оковах и, направляемое надеждою свободы и неистребимым природы правом, двинется… И
власть приведена
будет в трепет. Тогда всех сил сложение, тогда тяжелая
власть
Древнейшее о ценсуре узаконение, доселе известное, находим в 1486 году, изданное в самом том городе, где изобретено книгопечатание. Предузнавали монашеские правления, что оно
будет орудием сокрушения их
власти, что оно ускорит развержение общего рассудка, и могущество, на мнении, а не на пользе общей основанное, в книгопечатании обрящет свою кончину. Да позволят нам здесь присовокупить памятник, ныне еще существующий на пагубу мысли и на посрамление просвещения.
Скрыли они от глаз потомства нелепое какое-либо законоположение, которое на суд будущий
власть оставить стыдилась, которое, оставшися явным,
было бы, может
быть, уздою
власти, да не дерзает на уродливое.
Власть моя, да пекуся о воскормлении вашем или небрегу о нем; да сохраню дни ваши или расточителем в них
буду; оставлю вас живых или дам умрети завременно —
есть ясное доказательство, что вы мне не обязаны в том, что живы.
Се слабая картина всех пагубных следствий пышного царей действия. Не блаженны ли мы, если возмогли укрыться от возмущения благонамерений наших? Не блаженны ли, если и заразе примера положили преграду? Надежны в благосердии нашем, надежны не в разврате со вне, надежны во умеренности наших желаний, возблагоденствуем снова и
будем примером позднейшему потомству, како
власть со свободою сочетать должно на взаимную пользу.
Но то и другое пеклися, да
власть будет всецела, да очи просвещения покрыты всегда пребудут туманом обаяния и да насилие царствует на счет рассудка.
Земледелие умрет, орудия его сокрушатся, нива запустеет и бесплодным порастет злаком; поселяне, не имея над собою
власти, скитаться
будут в лености, тунеядстве и разыдутся.
Недоконченная сия речь столь же
была выражения исполнена, как у Виргилия в «Энеиде» речь Эола к ветрам: «Я вас!»… и, сокращенной видом плети властновелительного гранодера, староста столь же живо ощущал мощь десницы грозящего воина, как бунтующие ветры ощущали над собою
власть сильной Эоловой остроги.
Кто возмущает словом (да назовем так в угодность
власти все твердые размышления, на истине основанные,
власти противные),
есть такой же безумец, как и хулу глаголяй на бога.
Между нами никогда не
было сказано ни слова о любви; но он чувствовал свою
власть надо мною и бессознательно, но тиранически употреблял ее в наших детских отношениях; я же, как ни желал высказать ему все, что
было у меня на душе, слишком боялся его, чтобы решиться на откровенность; старался казаться равнодушным и безропотно подчинялся ему.
Иногда влияние его казалось мне тяжелым, несносным; но выйти из-под него
было не в моей
власти.
— Всё-таки мне недостает для этого одной главной вещи, — ответил он, — недостает желания
власти. Это
было, но прошло.
— Никогда этого с русским народом не
будет!
Власти нет, — отвечал помещик.
Вронский слушал внимательно, но не столько самое содержание слов занимало его, сколько то отношение к делу Серпуховского, уже думающего бороться с
властью и имеющего в этом свои симпатии и антипатии, тогда как для него
были по службе только интересы эскадрона. Вронский понял тоже, как мог
быть силен Серпуховской своею несомненною способностью обдумывать, понимать вещи, своим умом и даром слова, так редко встречающимся в той среде, в которой он жил. И, как ни совестно это
было ему, ему
было завидно.
«Да, я должен
был сказать ему: вы говорите, что хозяйство наше нейдет потому, что мужик ненавидит все усовершенствования и что их надо вводить
властью; но если бы хозяйство совсем не шло без этих усовершенствований, вы бы
были правы; но оно идет, и идет только там, где рабочий действует сообразно с своими привычками, как у старика на половине дороги.
«Итак, — сказал себе Алексей Александрович, — вопросы о ее чувствах и так далее —
суть вопросы ее совести, до которой мне не может
быть дела. Моя же обязанность ясно определяется. Как глава семьи, я лицо, обязанное руководить ею и потому отчасти лицо ответственное; я должен указать опасность, которую я вижу, предостеречь и даже употребить
власть. Я должен ей высказать».
— Не думаю, опять улыбаясь, сказал Серпуховской. — Не скажу, чтобы не стоило жить без этого, но
было бы скучно. Разумеется, я, может
быть, ошибаюсь, но мне кажется, что я имею некоторые способности к той сфере деятельности, которую я избрал, и что в моих руках
власть, какая бы она ни
была, если
будет, то
будет лучше, чем в руках многих мне известных, — с сияющим сознанием успеха сказал Серпуховской. — И потому, чем ближе к этому, тем я больше доволен.
Решение мое следующее: каковы бы ни
были ваши поступки, я не считаю себя в праве разрывать тех уз, которыми мы связаны
властью свыше.
Он настаивал на том, что русский мужик
есть свинья и любит свинство, и, чтобы вывести его из свинства, нужна
власть, а ее нет, нужна палка, а мы стали так либеральны, что заменили тысячелетнюю палку вдруг какими-то адвокатами и заключениями, при которых негодных вонючих мужиков кормят хорошим супом и высчитывают им кубические футы воздуха.
— Нет, — сморщившись от досады за то, что его подозревают в такой глупости, сказал Серпуховской. — Tout ça est une blague. [Всё это глупости.] Это всегда
было и
будет. Никаких коммунистов нет. Но всегда людям интриги надо выдумать вредную, опасную партию. Это старая штука. Нет, нужна партия
власти людей независимых, как ты и я.
— С его сиятельством работать хорошо, — сказал с улыбкой архитектор (он
был с сознанием своего достоинства, почтительный и спокойный человек). — Не то что иметь дело с губернскими
властями. Где бы стопу бумаги исписали, я графу доложу, потолкуем, и в трех словах.
— Причина не та, — сказала она, — и я даже не понимаю, как причиной моего, как ты называешь, раздражения может
быть то, что я нахожусь совершенно в твоей
власти. Какая же тут неопределенность положения? Напротив.
— Она умирает. Доктора сказали, что нет надежды. Я весь в вашей
власти, но позвольте мне
быть тут… впрочем, я в вашей воле, я…
— Друзьями мы не
будем, вы это сами знаете. А
будем ли мы счастливейшими или несчастнейшими из людей, — это в вашей
власти.